https://youtu.be/R1yJ4WwzxEc — слушать на ютубе
— Совет директоров даёт вашей команде последний шанс, — сообщил босс.
— В смысле, последний? – не понял Артур, — а что потом?
— Потом – сокращение, — хмуро бросил тот.
— А так можно? – удивился я, — у нас же контракт.
— Контакт несложно разорвать, — напомнил директор, — но они предлагают вам выбрать любое направление исследований, и исследовать что-то прорывное. Так что…
— А наш робот прорывным не был? – возмутился я.
— Был, да сплыл, — напомнил начальник, — проект закрыт, а сегодня такие роботы производит каждый второй.
— Это невозможно, — ссутулился Макс, — невозможно по окрику исследовать что-то прорывное.
— Слово «стимул» вам о чём-нибудь говорит? – сощурился босс.
— Металлический наконечник, которым подгоняли быков, — эрудированно заявил я.
— И быки подгонялись, — кивнул директор, — у вас неделя на формулирование проекта. Встреча окончена.
***
1.
Заседание в лаборатории больше напоминало спиритический сеанс с попыткой вызвать дух здравого смысла. Потому что сначала от нас требовалось придумать то, не знаю, что, а потом это исследовать.
На кону стояло упразднение команды, если коллеги всё поняли верно. Совет директоров дал ровно неделю, чтобы выкатить проект «на миллион».
Артур грохнул кружкой по столу и поднялся.
— Это, конечно, бред, но есть – что есть. Работаем от простого к сложному! — возвестил он, водя маркером по доске. – Предлагаю… ну не знаю… машину времени?! Решаем проблему фундаментально. Возвращаемся в прошлый вторник и продаём акции до отчёта всех этих аудиторов.
— Ты начал с самого сложного, — фыркнул Леон, не отрываясь от планшета. — Артур, петля времени на замкнутом типе потребует энергии больше, чем излучает вся наша галактика за год. А у нас даже лампочки в дефиците. Давай сразу изучим телепорт на магической тяге.
— Ладно, минус хронодинамика, — Артур размашисто перечеркнул слово. — Макс, у тебя что?
Тот поправил очки и кашлянул.
— Межзвёздная экспансия. Околосветовые скорости. Разогнаться до 0.1C и долететь до Проксима Центавры за пару десятков лет. Это же эпохально!
— Либо решим вопрос криозаморозки, — с серьёзным видом кивнул Артур.
— Я читал рассказ не помню какого фантаста, — подал голос Макс, — там учёных тоже поставили в критические условия, и они быстренько на кипеше сварганили антиграв.
Я тяжело вздохнул, надел очки и включил проектор.
— Макс, идея с околосветовой скоростью интересная. Но не решена главная проблема — межзвёздный мусор. На скорости в тридцать тысяч километров в секунду обычная песчинка разнесёт наш корабль к чертям, превратив в облако ионизированной плазмы. Коллеги неоднократно теоретизировали об этом! Проводили симуляции.
— Да брось, всегда есть варианты защиты! — подключился Яков, загораясь азартом. — Например… запустить перед кораблём тяжёлую стальную болванку радиуса самого судна? Она принимает на себя весь удар и расчищает путь. Рассчитать такую плотность, чтобы деградации хватило до… куда мы там летим? До Проксимы, короче!
— Кинетическая энергия разрушения будет такой, что осколки этой же болванки полетят обратно в наш нос, — спустил его с небес на Землю Леон. — Не говоря уже о методе разгона этой болванки.
— Хорошо! — не сдавался Яков. — А если запустить перед нашим кораблём не просто болванку, а его копию из сплошной брони и двигателя? Отдельный автоматический щит-ледокол!
— И получить двойной расход на разгон двух одинаковых туш, — отмахнулся я. – Это тоже просчитано: вероятности отклонения этого «щита» от курса на микрогравитационных возмущениях хватит, чтобы корабль всё равно поймал свою песчинку.
— Магнитный бублик! – подал голос Артур. — Ставим на носу мощнейший генератор полевого кольца, и он, как пылесос, отклоняет и сгребает с нашего пути всю ионизированную пыль!
— Работает только для заряженных частиц, — сухо возразил Леон. — Нейтральные водородные атомы и пылинки из кремния и углерода просто не заметят этот бублик и прошьют корпус.
— Тогда миниатюрная контролируемая чёрная дыра на поводке перед носом! — глаза Артура сияли безумным блеском: коллега куражился. — Она просто сожрёт всё, что летит навстречу!
— …И вместе с этим сожрёт наш корабль, — добавил я. — Не говоря о том, что для удерживания микро-дыры от испарения по Хокингу нужна масса хорошего астероида.
— Обмазать нос антиматерией? — неуверенно предложил Макс. — Аннигиляция пыли на подлёте!
— Аннигиляция даст такой всплеск жёсткого гамма-излучения, что экипаж сварится за 3 секунды, — отчеканил Леон. — Следующий.
Яков вскочил с кресла и начал жестикулировать:
— А что, если сделать корабль гидродинамическим? Вытянуть нос! Сделать его толщиной в один атом, но длиной километров двадцать! Он будет плавно, словно игла, раздвигать вещество и пыль без сильного удара!
— В вакууме нет ни гидро, ни аэродинамики, Яков, — вздохнул я. — На 0.1C лобовое столкновение атома с атомом — это не «раздвигание», это ядерная реакция. Твой двадцатикилометровый нос быстро испарится.
— Теория хаоса! — поднял палец Артур. — Просчитать микропотоки межзвёздной пыли, поймать эти «течения» и лететь строго внутри разреженных лакун!
— Угу. Просчитать движение триллиона триллионов песчинок на дистанции в четыре световых года, — усмехнулся Леон. – Ни один ИИ на это не способен. А если расчёты покажут такой кружной путь, что он займёт 5000 лет?
— Тогда давайте разгоним комету! — не унимался Яков. — Или подтянем Луну! Лететь в тени крупного небесного тела!
— Ага, потратить всю энергию цивилизации, чтобы сдвинуть Луну с орбиты, ради одного перелёта, — я устало качнул головой. — Ребята, это всё бред.
— Ну а самовосстанавливающиеся материалы? — тихо спросил Макс, не теряя надежды. — Наноматериалы, кристаллическая решётка, которая регенерирует повреждения на лету?
— Я запросил ИИ по нано-покрытиям, — возразил Леон, закрывая планшет. — В вакууме они не работают. Они способны перераспределять атомы, но кинетическая энергия импакта на таких скоростях просто выбивает элементы из узлов решётки безвозвратно. Перераспределять становится буквально нечего — структура разрушается быстрее, чем успевает восстановиться межатомная связь.
В переговорной повисла тяжёлая тишина. Все варианты были исчерпаны.
— Итак, — Артур посмотрел на часы. — Скоростные перелёты, путешествия во времени и космические ледоколы не прокатили. ИИ забраковал всю физику, которая нам знакома.
— И что теперь? — Макс с надеждой посмотрел на меня. — У нас есть хоть одна идея, которую мы ещё не проверяли и за которую Совет не выставит на улицу?
— Мы перебираем варианты лишь час, — усмехнулся Леон, — за неделю что-нибудь скумекаем.
— Я вчера был на пробежке, — нарушил молчание я, — меня обогнал человек с собакой, поводок которой был пристёгнут к поясу…
— Надеюсь, мы не переключились на рассказы о жизни, — буркнул Макс, — и ты ведёшь к чему-то.
— Веду, — кивнул я, — перед собакой появилась автобусная остановка. Пёс очень плавно её обогнул и вернулся на трек.
— И? – уставился на меня Яков.
— И я подумал, что на самом деле это очень сложное пространственное мышление, — сказал я. – Животное должно строить карту, категоризировать объекты, понимать, что есть препятствие, что находится на каком расстоянии. Что является травинкой, которую огибать необязательно, а что – твёрдый предмет.
— Окей, — напряжённо произнёс Артур, — ну?
— А сегодня садился в машину, — продолжил я, — и на меня пялилась кошка.
— Нет, серьёзно, — начал закипать Яков, — переходи уже к делу.
— Вступление имеет значение, — покачал я головой, — так вот… кошка. И мне стало любопытно: понимает ли кошка концепцию машины? Вряд ли. Считает ли она машину валуном или бегемотом, в которого влез человек. А может человек вообще исчез из её мира в тот момент, когда спрятался в машине? Машина – просто белая в моём случае штука. Человек, концепция которого кошке знакома, как кто-то, кто может покормить, но и причинить вред… человек подходит к белой штуке и пропадает. В голове животного трек обрывается. А как животные различают живое и неживое? Машина вполне может казаться им живой. Она урчит, дребезжит, передвигается, бывает тёплая. Даже у людей не совпадают концепции живого и неживого. То же, кстати, про одушевлённость. Каковой термин является очень спорным. Мёртвый человек считается неживым, но в нём продолжаются процессы. Как старые, так и новые.
— Ладно, — Яков посмотрел на часы, — я пошёл на обед. Передадите мне конспект, если он когда-нибудь закончит.
— Я уже подхожу к сути, — не обиделся я, потому что знал сварливый нрав коллеги, — мы исследуем реальный мир.
— Реальный мир? – не понял Макс, но в его голосе появился интерес.
— Мы не знаем, как это мир видит кошка, — кивнул я, — а всё ли видим и понимаем мы?
— Мы знаем, каким видят мир кошки и собаки, — не согласился Артур, — просто загугли.
— Нет, — покачал я головой, — мы знаем, что гипотетически воспринимают их глаза, какова светочувствительность. Какой у них спектр, угол обзора, какие видят цвета. А вот, как они конструируют мир в сознании, мы не знаем. Как реконструируют, я бы даже сказал.
— И ты предполагаешь, что и мы не реконструируем в сознании реальный мир, — начал догадываться Макс, — а упрощённый.
— Да, — подтвердил я, считывая, наконец, искру заинтересованности в глазах Артура и Якова. – Во-первых, наши сенсоры скудны. Мы не слышим ультра, не видим инфра, магнитосферу. Не видим всю совокупность мира. Во-вторых, наш мозг может быть примитивен даже для получаемых сигналов. И он упрощает картинку только под наши нужды. Как слабая видеокарта в игре, требующей много ресурсов. Что делает слабая видеокарта со слабым движком? Срезает горизонт, не детализирует объекты, некоторые скрывает, загружает не всю локацию, сужает спектр, сокращает количество цветов. Это как смотреть пиратскую версию аймаксовского фильма – на телефоне. Вспомните многочисленные ролики с овцами, которые прыгают через полосы. Считают ли они полосы трёхмерными препятствиями? Да и человеческие искажённые интерпретации нам точно известны. Например, сочетание синего и красного цветов на плоскости, визуализируются объёмными. Хотя они не таковые.
— Ну допустим, мы глазами не видим атомы, — скептически заметил Яков, — но у нас есть электронные микроскопы, которые показывают микромир.
— Да, — согласился я, — но электронный микроскоп вбирает в себя лишь то место, куда он направлен. Мы не может объять совокупность событий или явлений.
— Ладно, — недоверчиво скривился Яков, — и как ты предлагаешь «увидеть» «реальный мир»?
— А всё просто, — с энтузиазмом объяснил я, — мы создадим передвижной механизм, имплементировав туда все возможные датчики. И оснастим его мощнейшим на сегодняшний день ИИ. Который будет обрабатывать информацию и рассказывать нам о реальном мире. Без предустановленных человеческих концепций.
— Без концепций не выйдет, — не согласился Макс, — потому что ИИ создан тоже человеком. ИИ обучается на человеческих знаниях.
— Подводные камни в этом есть, — кивнул я, — но мы ему скажем, чтобы игнорировал концепции. Или сглаживал.
— А как он объяснит нам «реальный мир» без концепций? – поинтересовался Яков.
— Договоримся, чтобы облекал это в понятные нам термины, — ответил я, — ну типа как если для кошки непонятна концепция машины, возможно ей понятен валун или бегемот. Скажем нейросети: «Не предполагай заранее, что такое объект, вещество, живое, неживое, пространство, причина, субъект. Выявляй устойчивые закономерности самостоятельно».
Итак, мы конструируем устройство, дрессируем ИИ, и он для начала опишет нам лабораторию. А потом вывезем наружу, в город, на природу. Постепенно поймём, чего в системе надо докрутить. Вот представьте, что те или иные войны начинаются из-за критической массы какого-то флюида, какой-то энергетической субстанции, которую мы не видим, но которая влияет на людей. До знакомства с микромиром, медицина не понимала, почему болезни передаются. Доктора считали, что в воздухе существуют некие миазмы, и гонялись за этими миазмами. Пытались их вычислить. Они составляли план профилактики, полагаясь на миазмы, а не на микробы, вирусы или бактерии. Они видели последствия, но не видели микроорганизмы.
— Как психоистория Азимова, — задумчиво проговорил Артур.
— Да, — подтвердил я, — наука, которая предсказывала будущее мира. Но я не утверждаю, что мы сможем именно это.
— А если «реальный мир» в целом совпадает с нашим восприятием? – полюбопытствовал Макс.
— Что ж, — пожал я плечами, — это тоже результат. В конце концов, у кого-нибудь есть идеи получше?
— Мы хотим увидеть реальный мир, не думая о том, что реальный мир тоже может увидеть нас, — загадочно произнёс Макс, и от этой фразы побежали мурашки.
— Нам выделили неделю, — подал голос Яков, — давайте сохраним твой сомнительный проект в уме на случай, если не придумаем ничего другого.
— Вряд ли придумаем, — пробормотал Макс, — а «реальный мир» мне кажется тем интересней, чем больше об этом размышляю.
— И мне, — кивнул я.
— Я всё же пообедаю с вашего позволения, — пробурчал Яков, выходя из лаборатории.
